Пра́зднует днесь весь Афо́н,/ я́ко песнь прия́т от А́нгела чу́дно/ Тебе́, Чи́стей Богома́тери,// Ю́же вся тварь чтит, сла́вящи.

Икона Богородицы "Достойно есть". Кондак, глас 4.



Олег Чухонцев (род. в 1938 г.)

...и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул -
куда я? где? - и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился - и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: - Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
- Но ты же умер! - я ему сказал.
А он: - Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей - а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: - Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду - и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
- Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь - содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел - но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей - и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял - а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне -
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

***

А берёзова кукушечка зимой не куковат. 
Стал я на ухо, наверно, и на память глуховат. 
Ничего, опричь молитвы, и не помню, окромя:                                    Мати Божия, Заступнице в скорбех, помилуй мя. 

В школу шёл, вальки стучали на реке, и в лад валькам 
я сапожками подкованными тукал по мосткам. 
Инвалид на чём-то струнном тренькал-бренькал у реки,                        всё хотел попасть в мелодию, да, видно, не с руки, 

потому что жизнь копейка, да и та коту под зад, 
потому что с самолёта пересел на самокат, 
молодость ли виновата, мессершмит ли, медсанбат, 
а берёзова кукушечка зимой не куковат. 

По мосткам, по белым доскам в школу шёл, а рядом шла                жизнь какая-никакая, и мать-мачеха цвела, 
где чинили палисадник, где копали огород,                                                 а киномеханик Гулин на бегу решал кроссворд,

а наставник музыкальный Тадэ, слывший силачом,                                нёс футляр, но не с баяном, как всегда, а с кирпичом, 
и отнюдь не ради тела, а живого духа для,                                              чтоб дрожала атмосфера в опусе «Полёт шмеля».

Участь! вот она – бок о бок жить и состояться тут. 
Нас потом поодиночке всех в березнячок свезут, 
и кукушка прокукует и в глухой умолкнет час...                                Мати Божия, Заступнице, в скорбех помилуй нас. 


Автор: Администратор
Дата публикации: 19.09.2017

Отклики (0)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять отклики.