Истинно велие чудо явися во граде Кашине, яко честныя твоя мощи многа лета землею покровены быша, ныне же Божиею благодатию явишася верху земли на исцеление всем, приходящим с верою и вопиющим: благословен Бог отец наших.

Св. блгв. кн. Анна Кашинская. Канон, глас 3



Грех в изображении Гоголя – творческий метод автора «Мёртвых душ»

Школьному учителю нужно отзываться на вопросы учеников и давать ключ к пониманию и поиску ответа. Расскажу одну историю. Один из учеников, я думаю, что его семья сейчас уже в эмиграции, сказал после прочтения «Мёртвых душ»: «Если Россия была такой, как её изобразил Гоголь, то правы были большевики, что уничтожили такую страну». Мой доклад будет ответом на эту реплику школьника.

*

Творчество Гоголя отчетливо делится на две части. Критерием деления является творческий метод. До «Мёртвых душ» Гоголь создает образы живых людей, причём берёт удивительных людей, необычных, чудны́х, дисгармоничных, часто односторонне развитых. От Ивана Федоровича Шпоньки до героев «Ревизора» мы общаемся с персонажами, поиск объёмности которых доставляет радость и интересен ученикам. Каждый год работа проходит по-разному. В этом году класс самостоятельно увидел, например, что Иван Федорович Шпонька обладает достоинствами, которые сейчас редкость (отзывчивость на чужую нужду, полное отсутствие тщеславия, умение не подчиняться общему мнению; этот кротчайший человек так умел командовать, что рота его считалась лучшей по дисциплине; ему никогда не было с собой скучно; у него тонкое чувство природы и мистическое чувство брака). Также изнутри разворачиваются все герои Гоголя первого периода творчества.

Творческий метод Гоголя первого периода – русский реализм. Не Гоголь его изобрёл… Отметим только, что автор окончательного суда не произносит; не позволяет, по выражению Пушкина*, сатире касаться до личности; автор любит героя… До «Мёртвых душ» Гоголь пишет быстро, с определенной творческой легкостью, дело у него спорится, его поддерживают Пушкин, Жуковский и вся читающая публика.

[ * «Да будет нам позволено обратить внимание читателей на достоинства, редкие в сатирическом писателе: отсутствие оскорбительной личности и наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов» – пишет о себе в третьем лице Пушкин (Предисловие к первому изданию первой главы). ]

Творческий путь Гоголя знаменателен: перелом наступил на – «Мёртвых душах». Начался новый этап в его творчестве, это был кризис.

О «Мёртвых душах» есть мнение, распространившееся в среде православной читающей публики, с которым нельзя согласиться. Считается, что

«кризис Гоголя – следствие глубочайшего внутреннего конфликта между духовными устремлениями и писательским даром»*.

[ * В.А. Воропаев. «Сердце моё говорит, что книга моя нужна…» В кн.: Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. М., 1990, с. 10. ]

Исходная точка для такого взгляда – ощущение пропасти между искусством и религией. Аналогично в книгах М. Дунаева прослеживается мысль, или, скорее, читателю передается ощущение, что искусство для спасения не обязательно, а погубить может. Русскую литературу судят очень строго по меркам благочестия, а авторов – еще строже, и вообще, дар даётся неизвестно кому… За что? – небесный дар, за что бессмертный гений вдруг озаряет голову безумца, гуляки праздного, а не достойного – действительно достойного Андрея Болотова? Примерно так рассуждает, или скорее чувствует М. Дунаев.

Многое можно возразить, скажу одно: человек, который не ощущает вдохновения в светском искусстве, наверняка, не оценивает и красоты православного богослужения, потому что источник и там, и там – Один.

Человеку дано творить образы, потому что он сам есть образ... Художнику дано поверять свои образы до полной строгости и отсутствия произвола. Тогда создается памятник «нерукотворный» – то есть не человеком сделанный, о котором художник может сказать: его я воздвиг себе.

Духовные устремления присущи всему большому искусству Руси и России. А у Гоголя был не «конфликт между духовными устремлениями и писательским даром», а был срыв – в искусстве, в писательстве, в творческом методе. Одновременно это был срыв в духе: пострадало и писательство, и душа религиозного человека, каким был Гоголь.

*

О своем творческом методе по поводу «Мёртвых душ» Гоголь пишет в письмах, особенно в Третьем письме от 1843 года из «Выбранных мест»*. Отрывок этого письма имеет смысл прочесть с комментарием.

«…отчего герои моих последних произведений, и в особенности «Мёртвых душ», будучи далеки от того, чтобы быть портретами действительных людей, будучи сами по себе свойства совсем непривлекательного, неизвестно почему близки душе, точно как бы в сочинении их участвовало какое-нибудь обстоятельство душевное?.. Герои мои потому близки душе, что они из души: все мои последние сочинения – история моей собственной души». [? спорное утверждение или двусмысленное в хорошем смысле слова, те может значить нечто иное, нежели прямой смысл]

[ * Четыре письма к разным лицам по поводу «Мёртвых душ». Письмо третье, 1843 год. — Использовалось издание: Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. М., 1990 (все выделения курсивом, за исключением особо оговоренных, принадлежат нам – Н.М.). ]

Творческий метод автора «Мёртвых душ» – самовыражение [?]. Для русской культуры в целом он – чужой. Когда человек занят самовыражением, он одинок. В искусстве присутствует вдохновение, и большой художник чувствует, что источник вдохновения не есть он сам. Искусство – больше, чем тот, кто его творит.

Из дальнейшего чтения письма Гоголя узнаём, что герои «Мёртвых душ» – это самовыражение только части души автора, анатомически собою же от себя отделённой.

«Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока, который бы высунулся виднее всех моих прочих пороков… но зато, вместо того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я ещё не встречал доселе ни в одном человеке… По мере того, как они стали открываться, чудным высшим внушением усиливалось во мне желанье избавляться от них; необыкновенным душевным событием я был наведён на то, чтобы передавать их моим героям».

Новый творческий метод имел отправную точку: что-то послужило толчком, переворотом, что-то, чему Гоголь безоговорочно поверил, что является его тайной. Это было какое-то событие духовной жизни Гоголя… Летом 1840 года, по свидетельству врача, Гоголь болел, и у него были видения.

«С тех пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом…»

Другом, ком? Человеке? – Нет. Образе? – Нет.

Что создавал Гоголь?

«…я преследовал дурное свойство моё в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся».

То, что создавал Гоголь по новому своему методу, он сам называет «чудовища», причем это особый род: «ничтожество» – чудовище как ничто. Другого и быть не могло, потому что

грех не существует сам по себе; отделённый от живой души, он существовать не может.

То, что автор «Мёртвых душ» назвал «мёртвые души», это нельзя назвать нелюдь, это нежить. То, что создавал Гоголь, не было художественным образом или персонификацией дурных качеств, потому что образ не создаётся из комбинации качеств, а зло не имеет лица.

Гоголь начинает создавать «ничтожества», выписывать зло в субъектах.

«Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми».

Гоголь не прав: дело не в том, сколько у кого добрых или сколько дурных качеств: нет того, у кого это есть. А так, Манилов незлобив и верный муж, Собакевич заботлив о крестьянах, добрый семьянин и прочее. Качества любой из мертвых душ – как сюртук, который висит ни на чём: нет даже вешалки. Живая душа чует это и пугается, отвращается.

«…по прочтеньи всей книги кажется, как будто точно вышел из какого-то душного погреба на Божий свет».

Гоголь был христианин и понимал, что ненавидеть человека – грешного, любого, нельзя. Теперь, в «Мёртвых душах», можно ненавидеть: это не люди, их нужно ненавидеть с полным религиозным чувством. Сатирик Гоголь теперь вправе ничем себя не ограничивать. Можно представить себе вспышку религиозного энтузиазма от таких свобод. Человек улучшает себя, борется с грехом, изрекает что-то вроде публичной исповеди, себя не жалеет… Он может поправлять нравы, послужить Отечеству...

«Русского человека испугала его ничтожность…»

При чем здесь другой человек? Какой тут «русский человек», если ты пишешь о себе? Логика понятна: набор зол не только конечен, но скуден, в какой-то комбинации присущ каждому. Гоголь совершил прыжок от себя к другому человеку и целому обществу. В Гоголе этот переход имел религиозное обоснование: автор «Мёртвых душ», очищаясь сам, переходит к улучшению общественных нравов.

И так разрешилась проблема одиночества: самовыражение помогает улучшиться самому, улучшает других, и всё это как бы дело Божье. При этом возникает ощущение, что я люблю ближнего, люблю Россию:

«Русского человека испугала его ничтожность…»

Да, русский склонен загоревать о своих грехах, принять обличение. Это бывает его и слабость: его легко поймать на призыв к покаянию, чтобы ввести в уныние.

«Русского человека испугала его ничтожность более, чем его пороки и недостатки».

И Гоголь доволен: «Явление замечательное! Испуг прекрасный!» Хотя он сам «бы повесился», как говорит в этом же Письме, если бы для него, как для читателя, «вдруг и разом» открылись бы все эти гадости (когда он «не имел еще никакого понятия о всей неизмеримости бесконечного милосердия Бога»).

Он «бы повесился»… Это называется общественное служение?

Сейчас это называется ипохондризация населения и справедливо приписывается клеветникам России. В одном Гоголь прав: творческий метод автора «Мёртвых душ» – пугающий. Если бы не защитительное легкомыслие наших школьников…

*

То, что я говорю и скажу о Гоголе, нуждается в уверении, что он писатель мной любимый, и я полагаю, что в последнее десятилетие жизни он был несчастнейшим из людей. Я знаю также, что многие высоко оценивают его «Мёртвые души»; что некоторые опытные в духовной жизни пастыри не до конца отрицали его искания последних лет. Наконец, я знаю людей, для которых «Выбранные места из переписки с друзьями» – любимое чтение. Однако…

Если бы враг рода человеческого захотел взять наибольшую мзду с гениального русского художника, он бы внушил ему попытку придать собственным дурным качествам существование субъекта.

Дьявольская хитрость здесь состояла в том, чтобы заставить верующего человека совершить подмену – покаяния и служения. Художник был бы уверен,

— что он в творчестве исповедуется и сам «становится лучшим» (это, судя по Письму, было всегдашнее «желание» Гоголя);

— и что он служит этим Отечеству (уверенность Гоголя в своем служении была неколебимой).

И еще дьявольская хитрость состояла в том, что она была внушена гениальному художнику, который владел языком лирической поэзии – это был язык крупного лирического произведения, каким по жанру стала поэма «Мёртвые души». Ложь могла быть упрятана глубоко…

«Мёртвые души» звучат как гениальный лирический стих. Это произведение – осенённое. Как бы автор ни заблуждался, он охранялся русской речью – тайниками, которые сам же открыл. Можно ли прекрасным стихом выписать ничтожество, самому находясь на ложном пути? Пример – «Мёртвые души» Гоголя.

Что же это такое – речь и язык, которые остаются с человеком, когда он совсем заблудился? – Это покров. Это милость… Так, не желая, Гоголь обманул Пушкина:

«Когда я начал читать Пушкину первые главы из “Мёртвых душ”, в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: “Боже, как грустна наша Россия!” Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка

Искренность автора «Мёртвых душ» – бесспорна: он своей души не жалеет. Но он не жалеет и Россию. (Свифт своих уродцев не в Англии поселил.) Реакция Пушкина («БожеРоссиягрустна») давала Гоголю возможность остановиться… Пушкин знал Гоголя другим.

В «Миргороде» есть повесть наиболее – по выписанной пошлости персонажей  близкая к «Мёртвым душам» – «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Пусть у героев головы, что редиски, и трудно о них самих сказать что-то хорошее, но автор как-то близко их знает, как-то ищет их полюбить. Когда автор видит героев в конце повести в полупустом храме, ему, глядя на них, как пред лицом Божиим становится грустно о всем белом свете («скучно жить на этом свете, господа»). В «Миргороде» Гоголь был на своей вершине.

И вот Гоголь читает Пушкину «Мёртвые души» и слышит от Пушкина: «Боже… грустна… Россия». Пушкин давал автору «Мёртвых душ» вернуться к себе – лучшему, прийти в себя. Художник обманул художника, два человека перестали друг друга понимать.

«Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть представлена тьма и пугающее отсутствие света»*.

[ * Последнее выделено Гоголем. ]

Реакция Пушкина убедила Гоголя, что в нем поселилась «душевная правда», которая есть «отсутствие света».

Гоголю открылось «пугающее отсутствие света» как «дело, взятое из души», отсутствие света – как «душевная правда» его нового творческого метода. После встречи с Пушкиным Гоголь не поколебался в своей правоте, в своем новом методе он изменяет только детали:

«С тех пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести “Мёртвые души”. Я увидел, что многие из гадостей не сто́ят злобы; лучше показать всю ничтожность их, которая должна быть навеки их уделом. Притом мне хотелось попробовать, что скажет вообще русский человек, если его попотчевать его же собственной пошлостью».

Итак, комбинация качеств, которая в основе есть «ничто», получает в «Мёртвых душах» существование персонажа и человека.

*

В православии сохраняется практическое знание, что человек есть образ Богу уподобляющийся и что, когда не происходит уподобления, то затемняется и самый образ Божий в человеке. И при этом человек всегда – и на веки веков – остаётся тем, кем сотворён – образом Божьим, который неуничтожим.

Если бы Гоголь дал своим героям пройти путём утраты образа – нежелания уподобляться Творцу, могло бы возникнуть произведение русского реализма. Однако Гоголь сделал нечто иное…

В Св. Писании Господь говорит праведному Иову о диаволе: «Нет на земле ничего подобного ему»*. Желание быть бесподобным есть главное движение сатанинского духа. Именно «удивление» перед зверем Апокалипсиса, приведет многих к тому, чтобы поклониться «образа зверя». Люди скажут: «Кто подобен зверю?»** Бесподобное может прельщать…

[ * Иов 41:25 LXX.
** Отк. 13:4. ]

То, что создавал Гоголь в «чудовищах», затем в «ничтожных» персонажах своих «Мертвых душ», есть без-подобное: каждое из них есть внешности человеческой, но изначально лишённое всякого движения в сторону уподобления. Никакое движение во всей системе персонажей «Мертвых душ» – невозможно, исключено в принципе. Им некуда идти. Они и пришли ниоткуда…

Гоголь, как человек обманутый, этого не знал:

«Вследствие уже давно принятого плана “Мертвых душ” для первой части поэмы требовались именно люди ничтожные… Не спрашивай, зачем первая часть должна быть вся пошлость* и зачем в ней все лица до единого должны быть пошлы: на это дадут тебе ответ другие томы, – вот и всё!»

[ * Выделено Гоголем. ]

И в следующем Письме (четвертом, от 1846 года), Гоголь пишет в самом начале:

«Затем сожжён второй том “Мертвых душ”, что так было нужно».

И сразу ссылка на Евангелие:

«”Не оживет, аще не умрет”...  Как только пламя унесло последние листы моей книги, ее содержание вдруг воскреснуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу из костра, и я вдруг увидел…»

И прочее, и прочее, что должно убедить нас, что автор «Мёртвых душ» и был прав, а теперь – необыкновенно прав, когда захотел воскресить ничто.

Откуда такая уверенность в своей правоте, и даже избранности, и даже исключительной призванности к необыкновенному даже служению на благо Отечества? – От одной мысли: что творчество «Мёртвых душ» послужит покаянию. Искренность убеждения питала убеждённость в своей правоте.

«Я уже от многих своих гадостей избавился тем, что передал их своим героям, обсмеял их в них и заставил других также над ними посмеяться… Я оторвался уже от многого… И когда поверяю себя на исповеди перед Тем, Кто повелел мне быть в мире и освобождаться от моих недостатков, вижу много в себе пороков; но они уже не те, которые были в прошлом году: святая сила помогла мне от тех оторваться».

Это отрывок из третьего письма (1843 года), которое заканчивается так:

«Выдумывать кошемаров – я также не выдумал, кошемары эти давили мою собственную душу: что было в душе, то из неё и вышло».

Конец письма.

*

От кошмаров Гоголь не избавился. После «Мёртвых душ» он теряет себя как художника, он теряет стиль речи, лжёт на себя, становится в позу… Он был страдающий и несчастный человек. «Мёртвыми душами» русское общество не оскорбилось, а «Выбранными местами» – оскорбилось. И православные пастыри на «Мёртвые души» не среагировали, а на христианские искания в связи с «Мёртвыми душами» – откликнулись.

«Помню, люблю, уважаю… только прошу его не пародировать набожностью, она любит внутреннюю клеть», – архиепископ Иннокентий (Борисов)*. Духовник Гоголя прямо останавливал его: книга «Выбранных мест из переписки с друзьями» – «должна произвести вредное действие, и автор даст за неё ответ Богу»**.

[ * Цит. по: В.А. Воропаев. «Сердце мое говорит, что книга моя нужна…»; то же издание, с. 15.
** Там же, с. 16. ]

Выводы, которые можно сделать из комментированного прочтения Третьего письма Гоголя из «Выбранных мест» таковы:

1. Самовыражение для русского реализма никогда не путь. Родословная Тараса Бульбы не начинается с Гоголя, а родословие Коробочки начинается от Гоголя. Гоголь – родоначальник секты в нашей литературе, которую можно было бы назвать по имени его поэмы – «Мёртвые души».

2. От Гоголя идет секта в русской литературе. «Мёртвые души» станут плацдармом для нападения на русского человека. Имеет смысл вопрос: кто из писателей вышел из «Шинели» Гоголя, а кто из «Мёртвых душ»? Секта «Мёртвые души» использует заблуждения верующего человека, страдавшего в них, покаявшегося… А кто они сами? Татьяна Толстая – из «Мёртвых душ», и далеко пошла. Последнее достижение секты «Мёртвые души» – её «Кысь». Гоголь хотел персонифицировать свои прегрешения, Толстая – свои выделения. Язык писательницы и сюжетная развязка – это манифест агрессивной идеологии, искусства там вообще нет.

3. Имеет смысл отделить Гоголя с его грехами от России с её проблемами. А в школьной программе отделиться от духовного заблуждения автора «Мёртвых душ» проще всего изучением «Преступления и наказания». Преступник в романе Достоевского пришел к преступлению и прошел путь к покаянию. И только в настоящем покаянии (об этом Эпилог романа) преступник увидел свой грех: что он перед всеми виноват (сон Раскольникова: он виновник русской революции).

4. Творчество исповеди не заменит, а когда заменяет, то это крайне опасно. Грех – заразная болезнь. Современному человеку лучше публично не каяться.

5. Не всякого нужно слушать, когда нас зовут к покаянию – особенно к покаянию всем народом, особенно когда зовет Владимир Познер, или иммигранты с радио «Свобода», или литераторы из секты «Мёртвые души».

*

Гоголь – бесконечно больше, чем автор «Мёртвых душ» и «Выбранных мест». О конце жизни Гоголя есть утешительнейшее свидетельство оптинского иеромонаха Евфимия:

«Трудно представить человеку непосвященному всю бездну сердечного горя и муки, которую узрел под ногами своими Гоголь, когда вновь открылись затуманенные его духовные очи, и он ясно, лицом к лицу, увидал, что бездна эта выкопана его собственными руками, что в неё уже погружены многие, им, его дарованием соблазненные люди, и что сам он стремится в ту же бездну, очертя свою бедную голову… Кто изобразит всю силу происшедшей отсюда душевной борьбы писателя и с самим собою, и с тем внутренним его врагом, который извратил божественный талант и направил его на свои разрушительные цели? Но борьба эта для Гоголя была победоносна, и он, насмерть израненный боец, с честью вышел из неё в царство незаходимого Света, искупив свой грех покаянием».


Автор: Администратор
Дата публикации: 10.11.2018

Отклики (33)

    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять отклики.