Херувимская песнь: немного о синтаксисе, переводе, и о значении слова “дориносити”

0. Важность момента

Один из самых торжественных, запоминающихся моментов Божественной Литургии — великий вход. Священник выносит святые дары из алтаря в сопровождении свещеносцев. Громким голосом читает молитву о Патриархе, архиереях, священстве, монашестве и всех верующих, чтобы всех нас помянул Господь во Царствии Своем. Затем, с дарами в руках, осеняет народ крестным знамением, входит в алтарь царскими вратами и поставляет дары на престол. С этого момента начинается собственно Святая Евхаристия, главное таинство христиан.

Пение, которое сопровождает великий вход, — одна из вершин Литургии и для хора: Херувимская песнь. В русской Церкви сложено множество самых разных мелодий, на которые она поётся. Тут и строгие знаменные распевы, и напевы монастырей, и шедевры известных русских композиторов: Кастальского, Бортнятского, диак. Сергия Трубачёва, Рахманинова, Чайковского…

Часто случается так, что торжественность происходящего: свет, запахи (перед выносом даров совершается каждение), движение, мелодия — несколько затеняют текст Херувимской песни и его смысл.

Впрочем, и само "устройство" этого песнопения, его сложная грамматика и непонятные слова, порой “помогают” вниманию молящихся переключиться на более ясные вещи: мелодичность пения, возглашение священника “Да помяне́тъ Госпо́дь Богъ…”, аромат ладана, облачения, свечи, дискос и потир с дарами.

А ведь поэтика, смысловое наполнение, даже просто грамматика “Херувимской”, — тоже своего рода мелодия. Со своей особенной красотой, древней традицией, непростой историей.

Попробуем кратко обозреть эту историю, дать вариант перевода песнопения с греческого языка и немного прокомментировать церковнославянский текст.

1. Об истории “Херувимской”

В первые три или четыре века христианства поставление хлеба и вина на престол не сопровождалось какими-либо процессиями. Это был “технический момент”. Верующие приносили на службу из своих домов хлеб и вино, диакон отбирал лучшее для совершения Литургии и нёс священнику. Однако, вскоре эти простые действия стали сопровождать молитвами и песнопениями, которые бы готовили христиан к Евхаристии. Пели чаще всего псалмы.

Затем, в IV-VI вв., эта молитвенная традиция стала развиваться и обогащаться, особенно в Константинополе. И дважды особенно — в храме Святой Софии. Огромный храм, а хлеб и вино хранятся в отдельном помещении при нём (скевофилакии). Приносящим дары в алтарь на престол нужно было пройти довольно долгий путь на глазах множества верующих. А служил Литургию Патриарх, молился и сам император. Волей-неволей “хождение за хлебом” стало шествием, яркой и торжественной процессией со свечами, каждением, пением больших хоров.

К каждому стиху псалмов стали добавлять припевы (не только в Константинополе, но наиболее известна его традиция). Поначалу это было простое “Аллилу́иа”. Затем были составлены особые припевы для праздников, воскресных дней, периода Великого поста, Страстной Седмицы. (Некоторые из этих песнопений сохранились до сих пор, но поются в других местах богослужения: например, стихира Рождества “Что Тебѣ́ принесе́мъ, Христе́…”). Стихи же псалмов стали вовсе опускать.

Та “Херувимская”, которую мы знаем сейчас, изначально была песнопением во время великого входа в воскресные дни Великого поста. Сохранились в нашей нынешней традиции и два других песнопения, заменяющие “Херувимскую” на великом входе. Это “Ве́чери Твоея́ Та́йныя днесь…” в Великий Четверг Страстной седмицы, и “Да молчи́тъ вся́ка плоть человѣ́ча…” в Великую Субботу. Также и на Литургии Преждеосвященных Даров поётся своё песнопение: “Ны́не си́лы небе́сныя…”

2. Синтаксис

Итак, столь привычная нам Херувимская песнь, которая стала за последнее тысячелетие почти неотъемлемой частью православной Литургии, — не единственное и не исключительное песнопение на великом входе. Было и множество других. Но именно её Церковь установила как основную, как наиболее подходящую к этому моменту богослужения.

Что же именно говорит нам “Херувимская” настолько важное, настолько уместное для начала Евхаристического канона?

Даже самый поверхностный грамматический разбор славянского текста даст нам неплохую подсказку. В православных служебниках XIX-XXI века текст песни обычно выглядит так:

И$же херувjмы тaйнw њбразyюще, и3 животворsщей трbцэ трис™yю пёснь припэвaюще, всsкое нhнэ житeйское tложи1мъ попечeніе.

(здесь священник произносит поминовения)

Ћкw да цRS всёхъ под8и1мемъ, ѓгGльскими неви1димw дорmноси1ма чи1нми. Ґллилyіа, ґллилyіа, ґллилyіа.

Как видим, песнь разбита на две части и на три предложения. Правда, два последних не выглядят самостоятельными. На самом деле, песнь — единое целое, хотя она и прерывается в середине священником. Во многом точнее синтаксис и всё “устройство” песни сохранено в старопечатных книгах. Например, в Служебнике издания патриарха Иосифа 1651 г.:

И$же херувjми тaйнw њбразu1юще, и3 животворsщей трbцэ, трис™u1ю пёснь приносz1ще, всsку нн7э житeйскую tвeржемъ печaль, ћкw цRz всёх8 поdє1млюще, ѓнGльскими неви1димо дароноси1ма чи1н8ми, ґллилu1іz.

В старых книгах сохранена греческая структура песни: это одно длинное предложение (хотя современные греческие служебники также разбивают его точками на два или три). Оно достаточно сложное, с множеством причастных оборотов. Но настоящее сказуемое, основное действие в нём только одно: глагол “отложи́мъ” (или “отве́ржемъ”). Все остальные слова-действия кончаются на “-ще”. Это — причастия. Их можно перевести или перефразировать и как глаголы (напр. в нынешних служебниках “поды́мемъ”), но это будут придаточные, не первостепенные, предложения.

А значит, при всей витиеватости византийской поэтики, при всей сложности песни, основной её посыл и призыв, — в этом самом сказуемом и непосредственно вокруг него. “Вся́кое ны́не жите́йское отложи́мъ попече́нїе” (или же “жите́йскую отве́ржемъ печа́ль”). Этот призыв прост, ясен, и наиболее подходит для начала Святой Евхаристии. Думается, именно поэтому Херувимская песнь и заняла своё место на каждой Литургии.

(И только в Великую Субботу призыв звучит ещё сильнее и строже: “Да молчи́тъ вся́ка плоть человѣ́ча”. В Великий же Четверг и на Преждеосвященных Литургиях акцент смещается с нас и нашего состояния на Самого Господа и Его Тайную Вечерю).

3. Сложности

Трудности в понимании “Херувимской”, конечно, всё равно остаются. Это видно даже из того, как по-разному переведён греческий оригинал в старых русских книгах и в книгах после реформ патр. Никона.

Первое расхождение — в слове “припѣва́юще” — или “принося́ще”. Греческое προσᾴδοντες точнее было бы перевести “поющие кому-то”, “обращающиеся к кому-то с песней”. Здесь текст старых книг сохраняет акцент “приносящие (песнь) Кому-то (Троице)”, и, думается, точнее передаёт смысл.

Разница между словами “попече́нїе” и “печа́ль” в церковнославянском языке не столь велика. Они во многих местах используются практически как синонимы. Греческое слово оригинала “μέριμνα”, “забота, тревога, огорчение” несёт оба эти смысла.

А вот кажущаяся неточность перевода в новых книгах, когда вместо причастия “ὑποδεξόμενοι” поставлен глагол “поды́мемъ” — имеет определённый смысл. Греческое выражение “Ὡς..” + причастие будущего времени и должно переводиться дополнительным предложением “для того, чтобы…”. В данном случае “для того, чтобы нам принять Царя всех”.

Неточность в обоих славянских текстах, старом и новом, — скорее в выборе глагола для перевода “ὑποδεξόμενοι”. Это причастие от греч. “δέχομαι” — просто “принимать, получать”. Или же, одно из более конкретных значений — “оказывать (радушный) приём, принимать как гостя”. Мы собираемся принять к себе в гости Царя всех, Христа, Бога нашего. Именно это и происходит во время Евхаристии, которая должна начаться сразу после Херувимской.

Итак, на современный русский язык Херувимскую песнь можно перевести приблизительно таким образом:

“Мы, тайно изображая Херувимов, и воспевая Животворящей Троице трисвятую песнь, отложим ныне всякое житейское попечение, чтобы нам принять к себе Царя всех, Которого невидимо охраняют воинства Ангелов”.

4. Императоры, копья и щиты

Выбор не вполне точного слова “поды́мемъ” породил в более поздние времена довольно много ошибочных объяснений и следующего сложного слова в песни, “дорѵноси́ма”.

Лишь наполовину переведённое “дорѵносима”, и тем более искажённое старопечатное “дароносима” почти не передают смысла греческого “δορυφορούμενον”, “охраняемого”. Однако, греческий язык, историю древних Греции и Рима в XVII-XIX веках в той или иной мере изучали почти все образованные люди в России. По меньшей мере, все “гуманитарии”, все достаточно учёные монахи, священники и архиереи.

Легко запоминается греческое слово “δόρυ” - “дерево, древко, копьё”. В нём те же самые “д” и “р”, что и в нашем “древе”, “дереве” — они оба и происходят от общего древнего корня в праязыке.

Слушая “Херувимскую” по-славянски с её “Царя́ всѣ́хъ поды́мемъ”, а затем узнавая “копьё” в “дориносима”, образованный человек прошлых веков вспоминал один из обычаев античности. Полководца, победителя в битве, а впоследствии — вновь избранного римского императора, солдаты ставили на щит или сажали на скрещённые копья, и поднимали как можно выше, чтобы всё войско видело своего предводителя. В эпоху римских “солдатских императоров” это стало своего рода “обрядом” возведения на трон.

И, вспоминая об этом обычае из древней истории, многие толкователи именно так объясняли и слово “дориносима”: ангелы, подобно римским солдатам, носят своего Царя “на копьях”. А теперь и мы Его “подымем” - правда, уже не на копьях, а в богослужебных сосудах.

Но тут есть очевидная ошибка: во время великого входа в богослужебных сосудах находятся только хлеб и вино. Евхаристия ещё не совершилась, Господь ещё не пришёл к нам телесно, дары ещё не стали Его Плотью и Кровью.

5. Гвардия и её оружие

Историю Византии, безусловно, образованные люди прошлых веков также изучали. Однако, точной датировкой богослужебных текстов и сопоставлением их с исторической действительностью наука серьёзно занялась только в XIX веке. А широкую известность её находки получили ещё позже… или вовсе не получили.

Сейчас мы знаем, что текст “Херувимской” возник приблизительно в VI веке. Империя к этому времени, хотя и продолжала называться Римской, сильно изменилась. Столица её была в Константинополе, а не в Риме. Императоров всё ещё иногда свергали солдаты и они же порой выбирали новых из своей среды. Но чаще императоры основывали династии, делали своими преемниками сыновей (иногда очень юных), зятьёв или племянников.

Более того, кровавая история Рима (и его падения) научила царствующих особ бояться собственной армии, бояться заговоров, переворотов, предательств. Позволить солдатам с копьями носить на них императора или наследника — неоправданный риск. Особенно во время восхождения на трон, когда власть нового царя ещё не окрепла, а его противники очень хотели бы как-то помешать.

То есть, ко времени написания “Херувимской” обычай поднимать императора на копьях уже не существовал, был практически забыт.

Однако, сами копья на коронации, до и после неё, были очень даже востребованы царями. Всё по той же причине: царя надо было охранять от нападения. Нужна была гвардия из самых верных и лучших воинов. Желательно, хорошо вооружённая и способная не подпустить никого близко к императору.

И, конечно же, такая гвардия была. А важнейшим оружием её были щиты и копья, как и у древней греческой фаланги. В случае угрозы они закрывали царя своими щитами и телами, ощетинивались копьями во все стороны.

Собственно, это и означает греческий глагол “δορυφορέω”: “быть копьеносцем, состоять телохранителем, охранять”. Везде, где царь появлялся на публике, его сопровождали верные копьеносцы. Это была очень важная, почётная и известная должность в Константинополе.

Не удивительно, что этот образ царя и его охраны вошёл и в церковные песнопения. Он был близок и понятен любому жителю Константинополя, и особенно прихожанам и клирикам храма Святой Софии, где василевс появлялся чаще всего.

И слово “дориносима” в Херувимской песни — говорит просто о том, что Царя всех, Христа, тоже сопровождает грозная стража из ангельских чинов, по подобию земных царей.

У славян долгое время не было своих императоров или царей. Не было у них и понятия, аналогичного “гвардии монарха”. Слово "δορυφορέω" не было полностью переведено на славянский, возможно, по этой причине. Переводчики оставили загадочное слово “дориносима”, так как точного его перевода на славянский не существовало.

Древние славянские князья и вожди имели дружину, но в ней они были скорее боевыми собратьями. Там каждый охранял каждого, а любую опасность встречали сообща. Многие князья (скажем, наш Святослав, сын равноапостольной Ольги), просто и не позволили бы себе прятаться за спинами других. Наоборот, часто они бросались в бой впереди своих дружинников.

6. При чём тут варяги?

И всё же странно, что переводчики (возможно, сами свв. Кирилл и Мефодий или их ближайшие ученики) оставили нам такое непонятное слово. Или же оно только нам непонятно?

Опасность заговоров понуждала императоров не просто держать гвардию из верных людей. Ещё вернее, если эти люди не будут хорошо знать греческого языка. Чтобы придворным, промышляющим всевозможными интригами, было труднее подговорить их на измену. Чтобы любое недовольство, любая смута, даже если она охватит весь город — не коснулась царских копьеносцев.

Именно поэтому гвардия императора Византии стала в какой-то момент называться “варяжская стража”, греч. “τάγμα των Βαράγγων”. Но и задолго до появления варягов на берегах Средиземного и Чёрного морей, стражу василевса набирали из чужеземцев: готов, славян, аланов, арабов…

Варяги (и русы), когда они начали воевать, заключать мир, торговать с Константинополем, тоже вскоре пошли служить копьеносцами, быстро встроились в эту систему. И стали так активно в ней участвовать, что дали ей своё имя.

Слово “варяги” тут не означало одних лишь скандинавов. Наши равноапостольные княгиня Ольга и князь Владимир, заключая договоры с Цареградом, обещали отправлять на службу императору русских воинов — и своё обещание держали. А уж что “русы” или “россы” всё более ославянивались, — не мешало грекам продолжать звать их варягами. Звались варягами и многие другие иностранцы, приезжавшие служить в охране в императорском дворце — англы, франки, германцы…

7. “Суржик” (одна догадка)

Но, надо полагать, славянский контингент на службе у императора был одним из самых многочисленных со времён княгини Ольги (или даже раньше) и до самого падения Константинополя. Его влияние ощущается в средневековом греческом языке. Многие исторические документы Византии (напр. “Алексиада” — воспоминания об отце Анны Комниной, дочери императора) используют слово “Νεμιτζοι”. Так назван один из народов при перечислении разных племён на службе у василевсов. В нём легко угадывается славянское “немцы”. То есть, славянские слова проникали по меньшей мере в дворцовый и воинский обиходный язык империи ромеев.

Другое свидетельство об этническом составе охраны василевса — один из документов о завоевании Константинополя крестоносцами в 1204 году. Это “Повесть о взятии Царьграда фрягами” — она написана на русском языке. И написана очевидцем событий. Учёные предполагают, что автор, русский человек, был на воинской службе в Константинополе. Об этом говорят его познания в политике, войне, устройстве города и его укреплений, дворцовых интригах…

Если влияние славян-копьеносцев на греческий язык было достаточно заметно, то и сами они, неизбежно, испытывали огромное влияние греческого языка. Вполне вероятно, что между собой охрана императора могла говорить на “суржике”, где славянские, германские и греческие слова свободно смешивались и соединялись.

Быть может, глагол “дориносити” возник не в келье монаха-переводчика, а в казармах императорской охраны. И не просто возник — он ежедневно был у них на языке. Когда обсуждали вопрос, чья череда идти в покои императора. Когда делились друг с другом новостями, что случилось во время чьего-то дежурства-"дориношения"…

То есть, это могло быть живое слово живого разговорного языка царской стражи.

А отслужив какой-то срок в Цареграде, славянские воины возвращались к себе на родину. Чаще всего, там они занимали влиятельное положение — в дружинах князей, в качестве воевод… Даже сами князья, как и варяжские конунги, не брезговали такой службой, — а потом возвращались княжить. Кто-то мог по возвращении податься в купцы или просто жить широко и богато (платили за службу в Цареграде хорошо). Кто-то жертвовал заработанные деньги, строил или обустраивал церкви. Кто-то раздавал всё и уходил в монастырь. Можно не сомневаться — есть такие люди и в чине преподобных святых.

Приносили они с собой рассказы о Цареграде, о своей службе там. Приносили и слова, которыми привыкли пользоваться при дворе императора. А значит, на Руси и в других славянских землях слово “дориносити” было понятно достаточно широкому кругу людей. Людей в первую очередь знатных, образованных, влиятельных. А начиная со времён, по меньшей мере, княгини Ольги, — людей православных и воцерковлённых.

Поэтому, может быть, нет ничего удивительного в том, что это слово использовали при переводе на церковнославянский язык Херувимской песни и многих других греческих текстов.

А забылось это слово, пропало из разговорного языка и перестало быть понятным только после падения Константинополя в 1204 году. Поэтому в более поздних русских рукописных книгах, и в первых печатных, слово изменили на более понятное русскому уху “дароносити”. Книжная справа патриарха Никона вернула написание “дориносити”, но не могла возвратить точного понимания слова.

Так или иначе, полагаю, что догадка о том, что слово “дориносити”
   а) было частью разговорного языка славян в охране византийского императора,
   б) было известно и понятно во всех славянских землях, откуда воины отправлялись на службу в Цареград и возвращались,
имеет право на существование.

     

А. Куликов.