Константин Алексеевич Коровин. Рассказ "Колька"

Уж проходит ноябрь, так печально и грустно кругом. Молчит тёмный сад. Чёрные ветви лип повисли над беседкой. Упавшими листьями клёна завалено крыльцо и терраса моего дома. Стало все как-то бедно, сиротливо. На реке вода полная, глубокая, серая, злая. Лодка как-то жалко лежит на берегу. Пожелтели травы берега, и повисли осоки. Скользят ноги на синей, грязной дороге. В деревне бабы, окутанные тёплыми платками, в тулупах, закрывают соломой избу -- на зиму, для тепла закрывают. И грустно, горько глядят жалкие окна избёнки. На долгую зиму залезает туда семья крестьянина с детишками.   

Давно Авдотья не получала письма от мужа, с войны.   
- Нет от Андрея вести. Убили, не убили -- кто знает.   
Около стоит сынишка Колька. Горят глазёнки мальчишки. Слушает, как рассказывает мать. На ногах у него большие, грязные сапоги отца. Он поглядел на мать, пошёл за избу, едва передвигая ноги, и сел у плетня. Задумчиво смотрел на сапоги и тихонько говорил:   
- Тятька... убили, знать, тебя... Тятька, а может, нет?   
И Колька рукой гладил сапог. И глядел на грязную дорогу, которая идёт далеко, заворачивая в тёмный лес...   
И каждый день сидит Колька у плетня и всё смотрит вдаль, на поворот дороги... Он гладит холодными ручонками отцовские сапоги, и в глазах у Кольки блестят слёзы, текут по носу. Рукавами ватной кацавейки трёт он нос.   
Мать велит Кольке заварить корове пойло, нарубить хворосту, сходить за водой. И Колька опять норовит к плетню уйти - поглядеть. Любил Колька отца... У кого бы спросить о нём? Спросил раз у кузнеца, а тот пьяный.   -- А чего, - говорит,- тебе, ежели и убили. Война... Не пишет письма, значит, убили.   
Даст пойло корове Колька, посмотрит ей в глаза - корова не знает, баран тоже. Собака соседняя, кривая, Волчок, тоже не знает. Любил её Колька - помнил, отец её гладил... И Колька гладил собаку.   
Придёт в избу, положит в углу избы тятькин тулуп и ляжет на него. И тулуп-то вроде как отцом кажет ему. Сапоги поставит рядом рваные, большие, отцовские. Как-то лучше душе, теплей, отцовское-то около... 
И смотрит ночью Колька открытыми глазами в темь, и кажется ему, отец приехал. На нем рубаха новая, пояс. И глядит на него отец, и Колька баранку ест - отец дал. Хорошо с отцом быть Кольке. И собака кривая тут же. Помнит Колька, как отец ему маковые лепёшки привёз. Сам не ел, всё ему отдал. Сидит отец за столом и долго деньги считает - серебро и бумажки.   - Семь рублёв, - говорит, - мало получил.  И ему семитку дал. Только у Кольки семитку эту украли. 
А теперь к матери придут бабы, торочут, торочут - "сирота", говорят, показывая на Кольку...   А мать плачет.   
Упало сердце у Кольки: убили отца, значит, думает.   

Пришло письмо Семёну, а от отца всё нет ничего...   

Уж выпал снег. Приехал я как-то из Москвы в мой деревянный дом, и вечером вошел ко мне в комнату дедушка, сторож моего дома. И говорит:   
- Вот, пришёл Колька, Авдотьин, что с краю, к вам.   
- Это Колька, у которого отец на войне?   
- Да, - говорит дедушка. - Этот самый. Ведь он, помните, с ребятишками ходил с вами, когда вы списывать картину ходили. Ящик ваш носил, а то зонтик. До войны. Больно об отце тужит, убили, знать, отца-то на войне, об ём слуху-то нет.   
- Позови его сюда, - говорю я дедушке.   
Тихо вошёл ко мне Колька и в руках держал шапку. Он вырос и большими карими глазами смотрел серьёзно и пристально на меня.   
- Здравствуй, Коля,-- говорю.   
Он молча стоял и смотрел. Большие ресницы глаз у него слиплись, и худые бледные щёки как-то вздрагивали.   
- Кистинтин Ликсеич, - сказал Колька, - я хотел тебя спросить... Знать, отца мово убили на войне?   
Дедушка вышел.   
- Слышь, вот что, - продолжал Колька, - ежели так вышло, что убили его, то, значит, он таперь там, у Бога, у Престола, значит, сидит... 
И вот ещё што, скажи, сделай милость, таперь мне - где эта война есть и как туда дорога идёт? По машине, значит, ехать надо... Так што я хочу попытать, значит, отца найтить. А ежели што, пущай м

еня кончают. Так што я тоже у Престола, должно, сидеть буду... Эту муку я тута нипочём снести не могу. Чего мне тута делать и зачем мне тута зря болтаться.   
- Как? Ты, значит, на войну хочешь ехать, Коля?   
- Во, во. Да как это надоть ехать, дело мне не знамо.   
- Коля, тебя не возьмут - ты же мальчик, - говорю я, - молод ведь ты.   
- Н-е-ет, возьмут. Я чего-нибудь буду там пособлять. Драться мне где же, а так, кому што надо, носить я могу али пошлют куда.   
- Как же это ты отца найдёшь? Где он, в какой части, ты знаешь?   
- Знаю. Сапёр он, более ничего. Это вы не говорите тут, а я уйду. Вот собаку вот тоже охота, кривого-то, взять. Он тоже отца знал, он бы рад был... Я и полушубок возьму, и сапоги евоные, новые есть.   

Колька говорил так просто и ясно, и восторженное лицо его было бледно, и искрились большие глаза. Он поднимал руку кверху над собой, когда говорил: "у Престола буду сидеть с отцом и я"...   
- Сидеть... Почему сидеть?   
И, смотря на него, я не знал, что ему ответить. Потом сказал:   
- Послушай, Коля, у тебя мать, ты один сын, ты её жизнь, на кого же она останется?.. Ты её надежда, подумай, мать-то оставишь...   
- Да, это всё верно, - сказал Колька равнодушно, - только я никак не могу... Чего здесь делать? Только я уйду, вы не говорите никому. Прощайте, - вдруг сказал Колька и ушёл.

* * *

   Через три дня дедушка-сторож, утром, сказал мне:   
- Колька-то в ночь ушёл и собаку кривую увёл с собой.   
- А как же мать-то, что же она?  - спрашиваю я у дедушки.   
- Плачет... - ответил дедушка, - говорит, ничего с им не сделаешь, давно затеял. Отец, говорит, зовёт меня. Чего... Сапоги взял его новые и тулуп. Мать думает, вернётся, он ведь вне себя, пройдет. Да нет. Слышь, на машину сел, с солдатами. Жандар на станции видал, так сказывал - конвойный его взял. Нельзя, знать, по эдакому делу отказ чинить.   
- Ведь он мальчик, - говорю я. - Сколько Кольке лет?   
- Тринадцать, - ответил дедушка.

* * *

   Через месяц, вечером, вошёл ко мне сторож-дедушка и сказал, что мать Колькина, Авдотья, пришла, и принесла письмо мне прочесть - от мужа получила.   
Ко мне вошла Авдотья, женщина высокого роста, подала мне письмо и фартуком закрыла глаза. 
Я читаю:  "Любезной супруге моей Авдотье Михайловне земным поклоном кланяюсь. Любимому сыну мому Миколаю Григорьеву шлю отцовское благословение, на послушание матери своей и почтение родительское. Сохранять в вере святой. Штыковою раною сквозь лежу в госпитале втором Гренадерского дивизиона. Рукою не мощью, жду часа преставиться к Престолу Творца Всевышнего. Отдай, Авдотья, сапоги новые Миколаю, пускай сенца вставит, по ноге, может, придётся. Суконну поддёвку продай, смотряй, обманом не обманись. Ме́не двенадцати не отдавай".

* * *

   Зима. Засыпало снегом. Вижу я, на деревне в сумерках светятся огоньки в окнах изб деревенских. В окне избы Авдотьи не горит огонь. Стоит Авдотья в рваном тулупе у плетня и смотрит в даль дороги, на поворот, в лес. Долго смотрит. И пойдёт домой, наклоня голову. Затеплит лампаду у иконы, покроет скатертью стол, накрошит редьки, польёт квасом, сядет за стол, напротив положит ложку. И говорит:   
- Поешь, Андрюша... Найдёт ли Колька тебя? Где найти?.. Убили, знать, тебя вороги. Не хочу я чай без тебя пить, не буду. Говорил Колька -- найду отца. Да где же?.. Мал он еще. "До Престола дойду, а найду",-- говорил. Где ж найти... Эх, горе... вот оно што... Рать на рать идут... Пошто велел Арханген?.. Поешь со мной, Андрюша, люб ты мне, ох, люб. Светел, как сине утро. Ишь, краса в тебе какая -- нездешняя, кровины нет капли в тебе, полил землю родиму...   
И всё говорит, говорит Авдотья. Заполночь уже. К утру заснёт за столом...   
Утром затопит печь и ничего для себя не печёт - неохота. Кому есть, для кого готовить. Пожует краюху хлеба и пойдёт к плетню - посмотреть на дорогу дальнюю...   Никуда не ходит в гости. Да и к ней никто не идёт. Скушно.   
- Эх! -- говорят.-- Авдотья горе мыкает. Все ждёт - думает, муж приедет. Да, приедешь оттелева. Эка

там чего: немцы, турки, арапы, еще хранцуз да штанглинец с им. И-и... И сколько их на Рассею идут... Где ж тут вернуться. Нет, не вернётся.

* * *

   Потом деревенские говорили:   
На холмах Галиции к утру смолк вой артиллерии. Шёл долгий бой. В окрестностях Кременца снесён артиллерийским огнём какой-то городок. Кусок церковки белеет, как срезанная пасха; мусор разбитых домов, щебень, грязь, глина... Кой-где торчит остаток печи... Стаи воронья носятся и с криком опускаются кучей, отыскивая добычу. Из глины и мусора выглядывает грязный сапог и в нем часть ноги: расшиб снаряд, и человека нет. Около сапога - собака кривая, Волчок. Не даёт клевать воронам ногу... Смотрит Волчок одним глазом, и в глазу кривой собаки скорбь тяжкая и недоумение. Глядит, сядет, поднимет морду кверху и тихонько завоет...   

Издох кривой Волчок у сапога друга своего Кольки.